Part I
I crumble miles of streets with extended strides.
Bearing this hell, where can I stray thus?!
What heavenly Hoffman alone at night
Thought of your likeness, accursed and heinous?!
Streets are too narrow for this joyful storm.
Dressed up, people disperse, enthralled.
I ponder.
Like blood clots, sticky and warm,
My thoughts are slithering out of my skull.
I,
The creator of all that’s festive and mirthful,
Always go to the feast on my own, alone.
Watch me now as I jump down, doleful,
And splatter my head on Nevsky stones!
I blasphemed,
I swore and denied God’s existence,
But God pulled such a woman out of the infernal bowel
That mountains trembled seeing her in the distance.
He brought her to me and commanded:
Love her!
God is content.
On a crag, under the sky
A lonesome man turns wild, grows thinner.
God watches him die.
God is thinking:
You, watch out Vladimir!
It was He! it was He, from the onset,--
So no one would know who you were,--
It was He, who decided to give you a husband
And placed human notes on the piano board.
If I could tiptoe pass the bedroom door
And make the sign of the cross over your bed,
It would smell of smoldering wool,--
I know,--
And fumes of the devil would rise overhead.
Instead, until morning, frenzied and nervous,
Thinking that you ran away with a lover,
I rushed all around,
Engraving my cries into verses
Like some madman, -- a crazed diamond-cutter.
Oh, to play some cards!
To dip my heart into wine
And to leave it there and allow it soak!
I don’t need you!
I don’t!
And besides, in some time,
I know
I will surely croak.
If you do exist,
Goodness,
My Savior,
If it’s You who have woven the carpet of stars,
If this pain,
That’s increasing daily,
Is an ordeal that You’ve sent down to us,
Then wear the chain of a judge, I pray.
Believe me, I will shortly visit you.
I am punctual
And will not delay for a day.
Listen,
All-highest inquisitor!
I’ll shut my mouth.
Not a single wail
Will escape my hard-bitten lips.
Bind me to comets
Like to horses’ tails,
And gallop me,
Tearing my flesh on the stars' sharp tips.
Or else,
When the soul drops the body, decides to leave it,
And comes to your judgment,
Dully flinching,
Over
The Milky Way put up the gibbet,
And like a criminal, seize me and lynch me.
Do what You will,
Quarter me! and let me remain thus.
I myself will wash Your hands clean! I allow it.
Only do this
For me,--
Take away that heinous,
Whom You’ve made my only and true beloved!
I crumble miles of streets with extended strides.
Bearing this hell, where can I stray thus?!
What heavenly Hoffman alone at night
Thought of your likeness, accursed and heinous?!
I
Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!
Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.
Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!
Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю -
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.
Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.
Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!
Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только -
слышишь! -
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!
Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!