Home Page Biography Links

Backbone Flute Part II Both, sky, Which in smoke, forgets that it’s blue above, And clouds, which like ragged refugees rush, I’ll illuminate with the dawn of my final love Shinning bright like consumptive’s flush. With happiness, I’ll muffle the roar Of the hoard, Who have forgotten both, home and comfort. Listen, People! Climb out of trenches, up to front, You can fight it out after. Even if, Stumbling and wavering, in blood, like Bacchus, A drunken battle goes on,-- Even then words of love aren’t outmoded. Dear Germans! I know Goethe’s Gretchen must On your quivering lips be encoded. A Frenchman Dies, smiling, on a bayonet; A shot-down pilot crashes with ardor, If they’re able to recollect The kiss from your lips, Traviata. But as for me, I simply don’t have the time For the rosy pulp that centuries chew on. Come and embrace new legs tonight! A redhead, In makeup,-- I am singing of you now. Perhaps, from these days, Horrifying like bayonet’s edge, When centuries bleach my beard silver, Only you Shall remain unchanged, And I,-- Following you, city to city. You will be wedded beyond the sea, In the lair of the darkness, you’ll hide,-- Through London fog, I will kiss tenderly With fiery lips of streetlamps at night. If your caravan stops in deserts’ expanse, Where lions are keen and quick,-- Beneath you, Under wind-blown sands, I will place my Sahara-like burning cheek. Wearing a smile, You will see A fine toreador on the ground! Suddenly, I Will fling my jealousy into the crowd With the bull’s dying eye. If you carry your faltering steps to a bridge, And wonder How good it would be beneath,-- It is I, The Seine flowing under, Who’ll beckon you, Baring my rotten teeth. If with another, with sparks from hooves, You light up the Strelka or the Sokol’niki, Then it is I, tempting you with the moon, Climbing up higher, naked and calling you. In war, they will need someone strong, Like me,-- they’ll command me: Get killed, cold-blooded! The last thing I utter,-- Your name shall be On my shrapnel-torn lip, blood-clotted. Shall my end be a crown? Or Saint Helena? Now that the storm of life I’ve tackled, I’m an equal candidate For the throne of the universe And convict’s shackles. If I’m destined to become a tsar here,-- My men will be told To imprint your darling face, My dear, Onto the nation’s gold. But, if I end up there, Where tundra swallows the plains,-- Where North Wind with the river bargains,-- I will scratch Lily’s name all over the chains And kiss them, laboring in darkness. Listen you, who forgot the color of the sky above, Hairy like animals, wallowing in slush, In this world, this is perhaps The final love Revealing itself in consumptive’s flush.

Флейта-позвоночник II И небо, в дымах забывшее, что голубо, и тучи, ободранные беженцы точно, вызарю в мою последнюю любовь, яркую, как румянец у чахоточного. Радостью покрою рев скопа забывших о доме и уюте. Люди, слушайте! Вылезьте из окопов. После довоюете. Даже если, от крови качающийся, как Бахус, пьяный бой идет - слова любви и тогда не ветхи. Милые немцы! Я знаю, на губах у вас гётевская Гретхен. Француз, улыбаясь, на штыке мрет, с улыбкой разбивается подстреленный авиатор, если вспомнят в поцелуе рот твой, Травиата. Но мне не до розовой мякоти, которую столетия выжуют. Сегодня к новым ногам лягте! Тебя пою, накрашенную, рыжую. Может быть, от дней этих, жутких, как штыков острия, когда столетия выбелят бороду, останемся только ты и я, бросающийся за тобой от города к городу. Будешь за море отдана, спрячешься у ночи в норе - я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона огненные губы фонарей. В зное пустыни вытянешь караваны, где львы начеку,- тебе под пылью, ветром рваной, положу Сахарой горящую щеку. Улыбку в губы вложишь, смотришь - тореадор хорош как! И вдруг я ревность метну в ложи мрущим глазом быка. Вынесешь на мост шаг рассеянный - думать, хорошо внизу бы. Это я под мостом разлился Сеной, зову, скалю гнилые зубы. С другим зажгешь в огне рысаков Стрелку или Сокольники. Это я, взобравшись туда высоко, луной томлю, ждущий и голенький. Сильный, понадоблюсь им я - велят: себя на войне убей! Последним будет твое имя, запекшееся на выдранной ядром губе. Короной кончу? Святой Еленой? Буре жизни оседлав валы, я - равный кандидат и на царя вселенной, и на кандалы. Быть царем назначено мне - твое личико на солнечном золоте моих монет велю народу: вычекань! А там, где тундрой мир вылинял, где с северным ветром ведет река торги,- на цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги. Слушайте ж, забывшие, что небо голубо, выщетинившиеся, звери точно! Это, может быть, последняя в мире любовь вызарилась румянцем чахоточного.

Vladimir Mayakovsky, 1915
Translated by Andrey Kneller