Home Page Biography Links

Lilichka! Tobacco smoke eats the air away. The room,-- a chapter from Kruchenykh’s Inferno. Recall,-- by the window, that day, I caressed you ecstatically, with fervor. Here you sit now, with your heart in iron armor. In a day, you’ll scold me perhaps and tell me to leave. Frenzied, my trembling arm in a gloomy parlor will hardly be able to fit the sleeve. I’ll rush out and hurl my body into the street,-- distraught, lashed by despair and sadness. There’s no need for this, my darling, my sweet. Let’s part tonight and end this madness. Either way, my love is an arduous weight, hanging on you wherever you flee. Let me bellow out in a final complaint all of my heartbroken misery. A laboring bull, if he had enough, will leave and find cool water to lie in. But for me, there’s no sea except for your love,-- from which even tears won’t earn me some quiet. If an elephant wants to relax, he’ll lie, pompous, outside in the sun-baked dune, Except for your love, there’s no sun in the sky and I don’t know where you are or with whom. If you thus tormented another poet, he would trade in his love for money and fame. But nothing sounds as precious to me as the ringing sound of your darling name. I won’t drink poison, or jump to demise, or pull the trigger to take my own life. Except for your eyes, no blade can control me, No sharpened knife. Tomorrow you’ll forget that it was I who crowned you, who burned out the blossoming soul with love and days will form a whirling carnival that will ruffle my manuscripts and lift them above… Will the dry autumn leaves of my sentences cause you to pause, breathing hard? Let me pave a path with final tenderness for your footsteps as you depart.

Лиличка! Дым табачный воздух выел. Комната - глава в крученыховском аде. Вспомни - за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще - выгонишь, можешь быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя - тяжкая гиря ведь - висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят - он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон - царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек... Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша? Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.

Vladimir Mayakovsky, 1916
Translated by Andrey Kneller