Love! Even convulsing, even in the grave,
I’ll get attentive - squint - get scared - and dart.
My dear! We’ll part in neither snowy caves
Nor in the graves of clouds shall we part!
I have been blessed with these two gorgeous
Wings, and I refuse to load my heart with weights.
And I won’t multiply the villagers’ misfortune
Of swaddled, blind, voiceless, wretched fates.
I’ll free my arms! - And then, my sturdy torso
Out of your garments, Death, with just one blow!
And for a thousand of yards, the forest
Will burn to ash and melt the fallen snow.
And even if, - pressing my wings, and shoulders,
And knees, I’ll let you take me to the tomb, -
I’ll do this only so that, later, laughing over
The ash, - I’ll rise up as a poem or a bloom.
Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе
Насторожусь - прельщусь - смущусь - рванусь.
О милая! - Ни в гробовом сугробе,
Ни в облачном с тобою не прощусь.
И не на то мне пара крыл прекрасных
Дана, чтоб на сердце держать пуды.
Спеленутых, безглазых и безгласных
Я не умножу жалкой слободы.
Нет, выпростаю руки! - Стан упругий
Единым взмахом из твоих пелен
- Смерть - выбью! Верст на тысячу в округе
Растоплены снега и лес спален.
И если всё ж - плеча, крыла, колена
Сжав - на погост дала себя увесть, -
То лишь затем, чтобы смеясь над тленом,
Стихом восстать - иль розаном расцвесть!