There’s still the twilight of the night.
The world's so young in its proceeding,
That in the sky, the stars alight,
And each one, like the day, is bright
And if the Earth could so decide,
She’d sleep through Easter in delight,
Hearing the Psalter reading.
There’s still the twilight of the night.
It’s far too early. It appears,
That fields eternally subside,
Across the crossroad, to the side,
And till the sunrise and the light,
There is a thousand years.
The naked earth is still deprived,
And has no clothes to wear
To strike the church bells in the night
Or echo choirs in the air.
And from the Maundy Thursday night
Right through the Easter Eve,
The water bores the coastal side
And whirlpools heave.
The forest, naked and exposed,
To celebrate the holy times,
As though in humble prayer, rose,
In congregated trunks of pines.
And in the city, in one place,
Their gathering commenced.
The naked trees sincerely gaze
Above the Church’s fence.
Their eyes are overflowed by rage,
And their concern is heard.
The gardens slowly leave their cage,
The earth shakes wildly in its range,
They’re burying the Lord.
A light is seen that dimly glows,
Black kerchiefs and long candle rows,
And weeping eyes--
And suddenly, there’s a procession,
Bearing the sacred shroud of Christ
And every birch, with a concession,
Along the entrance subsides.
They walk around the royal square,
Along the sidewalk’s edge.
Into the vestibule with care,
They bring the spring with all its flair,
The scent of Eucharist in the air
And springtime rage.
And March is tossing snow around
To beggars gathered on Church ground,
As though a person just walked out,
Opened the shrine, took what he found
And gave it all away.
The singing lasts throughout the night.
They weep and weep, and lastly,
Walk humbly, quietly outside,
Onto the street, under the light,
To read the Psalter or Apostles.
But after midnight, all will quiet,
Hearing the vernal lecture,
That if we all just wait a while,
Death will not last, when we deny it
With holy resurrection.
Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение псалтыри.
Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла
Еще тысячелетье.
Еще земля голым-гола,
И ей ночами не в чем
Раскачивать колокола
И вторить с воли певчим.
И со Страстного четверга
Вплоть до Страстной субботы
Вода буравит берега
И вьет водовороты.
И лес раздет и непокрыт,
И на Страстях Христовых,
Как строй молящихся, стоит
Толпой стволов сосновых.
А в городе, на небольшом
Пространстве, как на сходке,
Деревья смотрят нагишом
В церковные решетки.
И взгляд их ужасом объят.
Понятна их тревога.
Сады выходят из оград,
Колеблется земли уклад:
Они хоронят бога.
И видят свет у царских врат,
И черный плат, и свечек ряд,
Заплаканные лица -
И вдруг навстречу крестный ход
Выходит с плащаницей,
И две березы у ворот
Должны посторониться.
И шествие обходит двор
По краю тротуара,
И вносит с улицы в притвор
Весну, весенний разговор,
И воздух с привкусом просфор
И вешнего угара.
И март разбрасывает снег
На паперти толпе калек,
Как будто вышел человек,
И вынес, и открыл ковчег,
И все до нитки роздал.
И пенье длится до зари,
И, нарыдавшись вдосталь,
Доходят тише изнутри
На пустыри под фонари
Псалтырь или апостол.
Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь -
Смерть можно будет побороть
Усильем воскресенья.