Hooves stomped,
singing as they trod:
--Grip.
Grab.
Rob.
Grub.
Wind-fostered,
ice-shod,
the street skidded.
A horse toppled
Onto its side,
and immediately,
the loafers gathered,
as crowds of trousers assembled up close
on the Kuznetsky,
and laughter snickered and spluttered.
--“A horse tumbled!”
--“It tumbled -- that horse!”
The Kuznetsky cackled,
and only I
did not mix my voice with the hooting.
I came up
and looked straight into
the horse’s eye...
The street, up-turned,
continued moving.
I came up and saw
tears, -- huge and passionate,
rolling down her face,
vanishing in her coat...
and some kind of a universal,
animal anguish
spilled out of me
and continued to flow.
“Horse, no need for this!
Horse, listen,--
look at them, - do you think that you have it worse?
Child,
we are all, to some extent, horses,--
everyone here is a bit of a horse.”
Perhaps
she was old
and didn’t want to be nursed,
or maybe, she took in my speech with a scoff,
but
the horse
with a burst,
heaved to its feet,
and neighing,
walked off.
Wiggling its tail,
with its mane shinning gold,
it returned to the stall,
happily gleaming,
and imagined once more
that it was a colt,
and work was worth doing
and life was worth living.
Били копыта,
Пели будто:
- Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб.-
Ветром опита,
льдом обута
улица скользила.
Лошадь на круп
грохнулась,
и сразу
за зевакой зевака,
штаны пришедшие Кузнецким клёшить,
сгрудились,
смех зазвенел и зазвякал:
- Лошадь упала!
- Упала лошадь! -
Смеялся Кузнецкий.
Лишь один я
голос свой не вмешивал в вой ему.
Подошел
и вижу
глаза лошадиные...
Улица опрокинулась,
течет по-своему...
Подошел и вижу -
За каплищей каплища
по морде катится,
прячется в шерсти...
И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
"Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте -
чего вы думаете, что вы сих плоше?
Деточка,
все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь".
Может быть,
- старая -
и не нуждалась в няньке,
может быть, и мысль ей моя казалась пошла,
только
лошадь
рванулась,
встала на ноги,
ржанула
и пошла.
Хвостом помахивала.
Рыжий ребенок.
Пришла веселая,
стала в стойло.
И всё ей казалось -
она жеребенок,
и стоило жить,
и работать стоило.